грозила величайшая опасность, а мы были совершенно бес- 

 сильны оказать им малейшую помощь. Пятеро кружились 

 где-то около нас и не могли снизиться. Что мы могли для 

 них сделать? — Ничего только наши сердца усиленно 

 бились. 



В 19 часов 16 минут опять несколько слов, которые 

 оказались последними: 



«Какая у вас видимость?» 



«Видимость плохая. На льду развели костер». 



Молчание. 



Через 10 минут мы спрашиваем: 



«Поняли?» 



Ответа нет. 



В 21 час 10 минут: 



«Отвечайте, где вы?» 



Через полчаса: 



«Почему не отвечаете?» 



Снова через полчаса: 



«Отвечайте, где вы? Что с вами?» 



Через несколько минут: 



«Где вы, что с вами? Почему не отвечаете?» 



В 22 часа 53 минуты: 



«Где вы, что с вами? Почему не отвечаете? Ждем 

 ответа». 



Ответа не было. 



Случилось несчастье. Где? При каких обстоятельствах? 

 Уже четыре часа, невыносимо долгих четыре часа прошло 

 с тех пор, как мы в последний раз приняли радио от лет- 

 чиков. Неужели несчастье? А может быть, посадка про- 

 шла благополучно, ведь на береговом припае можно найти 

 удобное место для посадки. Неужели же разбились? И я 

 вспомнил эти бодрые, оживленные лица пятерых, когда они 

 заботливо подготовляли самолет к старту, запасались топ- 

 ливом, вертели пропеллеры. «Контакт» — «Есть контакт». 

 И пропеллер бешено вертелся, а провожавшие хватались за 

 шапки, которые срывались сильной струей воздуха. Вот все 

 отбежали в сторону. Самолет слегка вздрогнул, грузно по- 

 шел по снегу, оставляя своими лыжами, похожими на какие- 

 то огромные «мокроступы», широкий, будто проутюженный 

 след. Все быстрее и быстрее шел самолет. Раз, другой 

 подскочил на торосах. И вот, сначала едва заметно отде- 

 лился от поверхности льда, а потом все выше и выше заби- 



119 



