ОБЩЕЕ СОБРАНГЕ. [XI] 



онъ мне длинный письма по латыни; самъонъ былъ отличный латинпстъи 

 хот'Ьлъ меня пргучить къ латыни, а также онъ касался въ ппсьмахъ такихъ 

 предметовъ, о которыхъ было ментзе удобно писать по-русски. Здесь въ 

 первый разъ, къ концу 40- хъ годовъ, я увидтшъ возможность крестьян- 

 скаго вопроса. Въ ппсьмахъ, въ связи съ историей, говорилось о „§1еЪае 

 айзспри" и „Ьвггав пгст". 



„Они встретились Петербург"?! и влгяте стало личнымъ. Черны- 

 шевскш обратилъ брата къ лекщямъ Срезневскаго, раскрылъ ему зна- 

 чеше Бълпнскаго; въ 1865 — 6 годахъ явились въ „Современнике" 

 „Очерки гоголевскаго перюда русской литературы". Пушкинское на- 

 правление, которое поддерживали писатели-художники стараго кружка 

 „Современника", должно было поступиться передъ гоголевскимъ; это было 

 дальнейшее развьте завътовъ Белпнскаго, программа ожидаемаго лите- 

 ратурнаго движешя. 



„Въ 1858-мъ году Пыпинъ ъдетъ за границу дзя приготовлетя къ 

 каведр г Ь исторш европейскпхъ лптературъ; онъ полонъ данныхъ ему 

 завътовъ и русскихъ общественныхъ стремлешй. Въ его письмахъ изъ 

 Флоренцш и Венецш, напечатанныхъ въ „Современнике", нетъ ни 

 одного изъ техъ обычныхъ изл1янш, которыхъ невольно ожидаешь отъ 

 молодого путешественника, впечатленш природы и южнаго неба, искусства 

 и поэзш; передъ нами серьезные отчеты о политическихъ двпжешяхъ, 

 которыя вскорЬ должны были обновить Италию. Вотъ что его занимало. 

 Интересно первое изъ его писемъ къ Ганке о русской литературв, 

 помещенное въ „Часописе Музея Королевства Чешскаго" за 1858-й годъ. 

 Начинается оно характеристикой нашпхъ сороковыхъ годовъ и грозы 

 1849 — 1854 гг., когда работали одновременно семнадцать цензуръ; оне не 

 убили литературы, для того она слишкомъ возмужала, но заставили ее 

 уйти въ себя, какъ улитку въ раковину, и тамъ дозреть въ принужден- 

 номъ молчанш. И вотъ наступила весна, стаяли ледяные цензурные 

 покровы, все ожило; явились новые журналы, пнтересныя книги, читаю- 

 щая публика, молодые даровитые деятели; проснулось самосознаше п 

 новая умственная жизнь. Оправдалась и у насъ известная до посты- 

 лостп истина, что литература служитъ выясненш общественныхъ мненш 

 и желанш темъ более, чемъ шире она ставптъ свои вопросы. И знаете- 

 ли, каше вопросы занимаютъ теперь каждаго русскаго, отъ Царя до кре- 

 стьянина, отъ мпнистровъ до последняго мелкаго чиновника? Освобожде- 

 ше крестьяыъ, преобразоваше судебныхъ и адмпнистративныхъ поряд- 

 ковъ, уничтожеше тяжкаго чиновничьяго гнёта, гласность, народное 

 образовате — вотъ задачи, надъ которыми работаетъ наша литература, 

 работаетъ, такъ сказать, оффищально надъ темъ, что давно сознавала, о 

 чемъ давно говорила. Наши поэты не создавали идеальныхъ героевъ, 

 скорее становились обличителями окружающей ихъ действительности. 

 Герои Пушкина, Лермонтова, Искандера, Майкова, Тургенева — все 

 это люди способные, стремивгшеся къ полезной, честной деятельности, 

 гибнупце потому, что не находили себе дела въ печальныхъ услов1яхъ 

 русской жизни. Иные, не выдержавъ житейской борьбы, бросались въ 

 вихрь свЬта, лишь-бы забыться, друг1е озлоблялись отъ душевной муки. 



3* 



