о 



И 



тсоХа хояоѵ елсда 

 пси е@аоаѵіоеѵ [іоі ало 

 %аі апе&аѵа 

 хси рі.ега тдід 



одад цХФеѵ /нос нѵоцѵ 



яоХХа яа&есѵ 



хаі аяодохщаоФг/г'си ало 



каі атсомаѵ&цѵаі 



каі /лвѵа ѵоеід 



ц/гёдад аѵаощѵаі 



г 



ч 



<х> 



ев 

 М 



Из коптского евангелия ср. соответствие пункту 1: ууп ол.^ крісе. 



Такое стройное совпадение с евангелием не может быть объяснено 

 подсознательным влиянием на писца со стороны наиболее известного ему 

 литературного текста, а только сознательным использованием его (разумеется, 

 но памяти, а не с книгой в руках, коль скоро орфография для него не 

 существует) в целях придания наиболее торжественной Формы повество- 

 ванию об исключительной] в жизни автора событии. По выше затронутому 

 вопросу о толковании слова алё&аѵа теперь прежде всего ясно, что мы 

 справедливо воздержались от использования внешних аналогий в употребле- 

 нии этого одного слова. Ведь, раз налицо заимствование по всей линии рас- 

 сказа, то из соответствия единичного Факта обморока единичному слову 

 аяёдаѵа уже нельзя сделать ни лингвистического вывода о том-ли, что 

 алодуцахсо в ту эпоху в общем употреблении помимо смерти обозначало 

 также «впадаю в обморок», или о том, что писец применил единичную гипер- 

 болу в духе выше цитованных из папирусов; нельзя уже также, не спра- 

 вляясь о переживаниях автора, обусловивших заимствование, делать пси^ 

 хологнческое допущение, что он по наивному заключению от внешних 

 признаков трезво говорил о своей временной смерти. Для толкователей дан- 

 ного памятника слова ші аяё&аѵа прежде всего являются одним из звеньев 

 последовательной цепи заимствованных предложений, каждое из которых 

 покрывает Факт, достаточно сходный с евангельским Фактом, чтобы дозволять 

 подстановку обозначения последнего вместо неприкрашенного рассказа. 

 Следовательно, наличный перед нами словарно-семантический Факт заклю- 

 чается не в чем ином, как в глаголе алоёѵ^оксо с его обычным значением 

 «умирать». 



Из Факта заимствования следует, что речь писца не является прямым 

 отражением его личной психологии. Проникнуть в нее по вопросу, не под- 

 сказано-ли использование представления смерти помимо текстового прототипа 

 также совпадением в его понятиях смерти п обморока, у нас нет данных. 

 А, наоборот, есть дальнейшие указания на то, что рассказ его прямо 

 насыщен был заимствованиями и подражаниями. В нем он не только между 

 прочим использовал Новый Завет, а старался втиснуть подробности из него 



