—  7G0  — 
Сава  самъ  вышелъ  за  ворота  ...  и  вотъ  бѣжитъ  къ  воротамъ  самъ  Григорій,  и,  увидя  отца, 
начинаетъ  ему  расказывать,  что  «бйсы»  выгнали  еііщихъ  изъхаты  ихъ. 
—  Да  ты  какъ  знаешь?  гдѣ  ты  быіъ? 
Грпгорій  отвѣчалъ,  что  онъ  на  перекресткѣ  игралъ  съ  товарищами,  потомъ.  услышавши 
крикъ,  раздававшійся  у  церкви,  побѣжалъ  съ  ними  туда,  и  узналъ  тамъ  о  бѣдѣ,  случившейся 
съ  нищими.  Богъ  знаетъ  какъ,  но  отецъ  Сава  догадался,  въ  чемъ  дѣло:  онъ  повелъ  Григорія  въ 
комнату,  заставилъ  его  пересказать  себѣ  еще  разъ,  что  онъ  слышалъ,  а  потомъ — заставилъ 
его  признаться,  что  и  визжалъ  въ  хатѣ  самъ  Григорій,  что  и  лучину  залилъ  онъ-же  масломъ 
съ  горища  сквозь  диру,  нмъ  пробитую  въ  чердакѣ.  —  Григорію  досталось  за  эту  шалость, 
и  нпщимъ  пересказали,  кто  «  бисъ  » ;  впрочемъ  нищіе  долго  не  могли  успокоиться,  и  боязнь  ихъ 
едва  ли  уступала  шалостямъ  Григорія,  на  котораго  не  дѣйствовали  ни  угрозы  и  розги,  ни 
ласки  и  просьбы. 
Григорію  минуло  девять  лѣтъ.  Онъ  лишился  отца,  совершенно  осиротѣлъ,  —  и  только 
тогда  пробудилась  въ  немъ  дума  о  себѣ,  о  томъ,  что  онъ,  и  что  съ  него  будетъ.  если  онъ 
будетъ  вести  себя  попрежнему.  Только  тогда;  но  зато  и  внезапенъ  и  рѣшптеленъ  былъ  пе- 
реломъ  въ  его  душѣ. 
Горькія  слезы  пролилъ  онъ  надъ  прахомъ  отца  . . .  День  ото  дня  хуже  обращались  съ 
нимъ  его  родные, — день  ото  дня  смпрнѣе,  прилежнѣе  становился  онъ,  и  все  болѣе — дичалъ. 
Будни  проходили  для  него  въ  школѣ,  воскресныя  утра  въ  храмѣ  Божіемъ,  праздное  время 
звало  его  въ  поле  и  въ  лѣсъ,  —  и  только  на  ночь  заглядывалъ  онъ  въ  домъ  отцовскій.  Въ 
юфтовой  рыжей  однокройкѣ,  сшитой  для  него  еще  отцомъ,  босой,  съ  тростниковой  дудочкой 
бродилъ  одинокій  сирота  по  лѣсамъ  и  полямъ,  пѣлъ  тамъ  пѣсни,  все  печальныя  пѣснп,  раз- 
говаривалъ  самъ  [съ]  собою  ...  Не  забывалъ  оиъ  могилы  отца,  и  нерѣдко  прямо  изъ  дому 
бѣжалъ  къ  ней,  самъ  не  зная  зачѣмъ.  На  этой  могилѣ  онъ  сочинилъ  свои  первыя  пѣсни. 
И  вотъ  какъ  застали  его  на  ней  прохожіе:  —  Онъ  стоялъ  у  могилы,  на  колѣняхъ, 
сложивши  крестомъ  руки  на  груди,  плакалъ  навзрыдъ,  и,  рыдая,  пѣлъ  какую-то  пѣсню.  Такъ 
было  жалко  его  положеніе,  такъ  трогателенъ  голосъ  и  слова  пѣсни,  что  прохожіе  останови- 
лись и  плакали  вмѣстѣ  съ  Григоріемъ.  И  Григорія  перестали  презирать,  перестали  считать 
шалуномъ,  повѣсой,  негодяемъ.  какимъ  привыкли  считать;  но  Григорій  убѣгалъ  родныхъ,и 
родные  свое  презрѣніе  къ  нему  измѣнили  въ  ненависть,  особенно  съ  тѣхъ  поръ,  какъ  поно- 
марь отказался  учить  его. 
Рады-рады  были  родные  Грнгорія,  когда  могли  ртъ  него  избавиться,  когда  проѣзжій 
монахъ  кіевскій  взялъ  его  съ  собой  въ  Кіевъ  —  навсегда  изъ  родныхъ  Чернухъ. 
Нѣсколько  времени  Григорій  оставался  у  монаха  прислужникомъ,  а  потомъ  зашісанъ 
ученикомъ  въ  Академію,  и  скоро  показалъ  успѣхп  столь  необыкновенные,  что  не  было  ни 
одного  товарища,  который  бы  не  смотрѣлъ  на  него  съ  досадой,  съ  завистью,  тѣмъ  болѣе, 
что  онъ  же,  Григорій,  былъ  и  первымъ  дискантомъ  Академической  капели  . . .  Товарищи 
завидовали  Григорію,  а  всѣ  другіе  не  умѣли  нахвалиться  имъ.  «То  было  мое  счастливѣпшее 
время! »  —  говаривалъ  потомъ  Григорій  Савичъ,  и  любилъ  пересказывать,  какъ  ему  тогда 
жилось  въ  Кіевѣ. 
Многое  расказывалъ  Григоріп  Савичъ;  немногое  помнятъ. 
2.  Зсшѣтка-характеристжа  Г.  С,  Сковороды. 
Въ  своихъ  сочиненіяхъ,  въ  свонхъ  письмахъ  и  бесѣдахъ,  въ  притчахъ  народу  С.  пскалъ 
одного,  стремился  къ  одному  —  высказать  свою  душу  —  не  болѣе.  Думы,  взлелѣянныя  цѣлою 
жизнію  въ  умѣ  его,  сознанныя  со  всѣмъ  Фанатизмомъ  самоубѣжденія,  глубоко  увѣрованныя, 
какъ  правила  имъ  извлеченныя  изъ  долголѣтнихъ,  нерѣдко  жестокихъ  испытаній,  —  онѣ 
были  для  него  не  думы  холоднаго  размышленія,  но  думы-чувства,  которыми  дышало  его 
сердце;  долго  таимыя,  и  тѣмъ  болѣе  глубокія,  онѣ  тяготили  его  душу  —  свою  мрачную 
темницу,  томились  въ  неволь,  рвались  на  волю,— и  Сковорода— то  принимался  за  перо  писа- 
теля, то  со  всѣмъ  простодушіемъ  дитяти  забывался  въ  бесѣдѣ  съ  пріятелями  изустной  и 
