— 536 — 



мнѣ надежды, что я могу въ «коромъ времени заняться отдѣлкой уже 

 написаннаго; время летитъ и дѣлаетъ труды, которые могли казаться 

 довольно свѣжими за нѣсколько лѣтъ предъ тѣмъ, запоздалыми и несоот- 

 вѣтствующими состоянію науки; изолированная деятельность ученаго про- 

 падаетъ даромъ въ безвѣстиости и если дѣло касается славы русскаго имени, 

 убѣжденія, что и русскіе могутъ со своей стороны сдѣлать что-нибудь для 

 науки, то тѣмъ болѣе не заслуживаетъ ли сожалѣнія безвѣстная смерть 

 многолѣтней деятельности» 



Въ этихъ словахъ, увы, нѣтъ никакого преувеличенія, ибо если первый 

 и третій томы «Буддизма» Василія Павловича имѣли большое значеніе для 

 изученія этой міровой религіи и навсегда заняли почетное мѣсто въ исторіи 

 этого изученія 9 , то, конечно, не они могутъ служить истинною мѣркою 

 Васильева, какъ спеціалиста но буддизму: это только его первые шаги, 

 показатель того, что онъ считалъ нужнымъ сдѣлать, указаніе на тотъ 

 путь, по которому, какъ онъ былъ убѣжденъ, надо было идти, чтобы понять 

 эту сложную религію, покоющуюся на философскомъ базисѣ, построенномъ 

 величайшими умами Востока. Васильевъ самъ справедливо говорить про 

 свой первый томъ «Буддизма», что это «только первая и самая меньшая часть 

 моихъ матеріаловъ». Вѣдь мы должны помнить, что онъ привезъ въ перево- 

 дахъ, извлеченіяхъ и обзорахъ весь китайскій такъ называемый канонъ буд- 

 дійскихъ писаній, извлечены изъ громаднаго количества китайскихъ и тибет- 

 скихъ книгъ догматическаго содержания — тысячи листовъ рукописей, 

 писанныхъ его рукою, въ которые была вложена его изслѣдовательская 

 мысль, его пониманіе буддійскихъ тёкстовъ. Мнѣ приходилось наталкиваться 

 на недовѣріе, даже въ ученыхъ кругахъ, когда я говорилъ объ этихъ 

 матеріалахъ и выслушивать вопросъ: «да гдѣ же эти матеріалы, о кото- 

 рыхъ вы съ такимъ увлеченіемъ говорите?» Жуткій отвѣтъ приходилось 

 и приходится мнѣ давать: «въ печкѣ и въ мусорной ямѣ». Вотъ почему я 

 не могу считать преувеличеніемъ мои слова о глубокой драмѣ жизнл Ва- 

 сильева — ученаго, вотъ почему не преувелвченіе и его пророческія 

 слова о «безвѣстной смерти многолѣтней дѣятельности». Еще молодымъ 

 студентомъ видѣлъ я у него и получилъ драгоцѣнное право прочесть сотни 

 листовъ этихъ рукописей, жалкіе остатки дивнаго цѣлаго, которыхъ ко дню 

 его смерти не существовало, ибо онъ уже ихъ не берегъ. . . 



Съ Васильевымъ повторилось то, что составляетъ драму жизни 

 другого, величайшаго русскаго таланта и ученаго Ломоносова — онъ 

 опередилъ свое время; среди русскихъ людей его дней не было почвы, на 

 которой могла бы взойти жатва посЬянныхъ имъ сѣмянъ, не было той 



