256 
С. РЫБАКОВЪ, 
Сверху камня, выше котораго уже не виднѣлось точки въ простран- 
ствѣ, раскрылся величественный и широчайшій видъ. На безпредѣльное 
пространство во всѣ стороны тянулись и пересѣкались хребты и хребты, 
одинъ другого выше, какъ молчаливые и угрюмые гиганты, покрытые 
лѣсами — точно мелкою травою, усѣянные долинами и полянами, точно 
маленькими лужайками, на которыхъ едва замѣтными черными точками 
виднѣлись башкирскія деревни; пи звуковъ, ни движенія не замѣчалось 
въ этомъ необъятномъ пространствѣ: если бы птица кричала, крикъ ея не 
донесся бы до нашей высоты, а ея полегъ былъ бы незамѣтенъ тамъ, 
откудц вѣковые гигантскіе лѣса казались мелкою травкою; надъ всей этой 
панорамой безчисленныхъ хребтовъ висѣла довольно густая дымка, которая 
мѣшала ясности зрѣлища; тѣмъ не менѣе мы могли различать на западъ 
хребты Уфимской губ. и среди нихъ далекую и славную своей высотой 
гору Тура-тау, близъ гор. Стерлитамака, на востокъ — величавый горный 
хребетъ Ирендыкъ (до 3000 ф. выс.), явно преобладающій надъ другими 
своими собратьями; па сѣверѣ — въ неясной дали, верстъ за 200, Башкиры 
указывали на горы Яманъ-тау и Иремель (выс. 5062 ф., 54° 22' с. ш.) 
въ Верхнеуральскомъ уѣздѣ, изъ которыхъ первая, въ переводѣ — дурная 
гора, прославилась своей непроходимостью благодаря обилію болотныхъ 
мѣстъ, а вторая, превышая высотою самую гору Масимъ, постоянно 
привлекаетъ на свою вершину облака и грозы, и окрестные жители, желая 
знать, какова будетъ іюгода въ извѣстный день, обращаютъ взоры на вер- 
шину Иремеля и смотрятъ, въ какомъ положеніи тамъ дѣла. Въ серединѣ 
всей этой массы хребтовъ, недалеко отъ Масима, Башкиры указывали 
на главный Уральскій хребетъ — Уралъ-тау, столь излюбленный и про- 
славленный въ башкирскихъ пѣсняхъ, тотъ самый горный хребетъ, черезъ 
который, по словамъ пѣсенъ, не протекла ни одна горная рѣчка, тогда 
какъ другіе хребты не разъ изрѣзываются рѣчками: 
Нѣтъ горы (хребта) выше Урала, 
Черезъ Уралъ не перетекаютъ рѣчки, 
говорится въ пѣснѣ (см. стр. 192); это обстоятельство отмѣтилъ еще 
въ прошломъ столѣтіи извѣстный путешественникъ, академикъ Лепехинъ, 
въ своихъ «дневныхъ запискахъ» (2-я ч. СПБ. 1802 г., стр. 100); онъ 
говоритъ: «черезъ Уралъ единственно только тотъ поясъ горъ означается, 
который между сплетенными вершинами рѣкъ проходитъ, и которой ни- 
какая рѣка не перебила». 
На всей этой величавой картинѣ лежала печать глубокаго безмолвія 
и какой-то мертвенности: всѣ обычныя для человѣка проявленія жизни 
терялись въ этомъ безконечномъ пространствѣ и какими незначительными 
