МУЗЫКА И ПѢСНИ УРАЛЬСКИХЪ МУСУЛЬМАНЪ. 
271 
передъ русскимъ, деньги получишь»». Я послушалъ ее и пріѣхалъ къ тебѣ». * 
На это я отвѣтилъ, что очень усталъ и не могу больше записывать пѣспи. 
Тогда башкиръ сказалъ: «вотъ таланъ мой: другіе получаютъ деньги 
за пѣсни, а я тоже мастеръ пѣть пѣсни, да слушать меня не хочешь; на 
роду моемъ написано мнѣ несчастливымъ быть, нигдѣ не везетъ мнѣ счастье, 
охъ».... 
Тѣмъ не менѣе онъ сталъ играть на кураѣ... 
Мнѣ жалко стало этого неталанливаго башкира, ради заработка 
пріѣхавшаго издалека; отъ нашего ужина осталась рисовая каша, которую 
и предложилъ я башкиру, онъ сѣлъ на полъ и принялся за кашу, сказавъ 
печально: «и на этомъ спасибо». Съѣвъ кашу, омъ поднялся и на сундукѣ 
началъ показывать крайне своеобразное искусство, началъ «тратъ горломъ ». 
То, что мы услышали, было такъ необычно, что наше вниманіе не- 
медленно было приковано раздавшимися звуками. 
Самъ башкиръ носилъ отпечатокъ какой-то одичалости лѣсной, голосъ 
его звучалъ глухо, какъ бы замкнуто, говорилъ онъ не такъ открыто, какъ 
другіе соотечественники, жившіе не въ лѣсу, лицо его было темное, заско- 
рузлое. 
Когда онъ заигралъ горломъ, впечатлѣніе лѣсной дичи еще болѣе 
увеличилось. 
Искусство это состояло въ слѣдующемъ. 
Башкиръ исполнялъ горломъ одинъ и тотъ же тонъ довольно дикаго, 
гнусящаго характера; на фоиѢ этого тона онъ наигрывалъ, съ помощью 
маленькаго языка (по его словамъ) башкирскія мелодіи; звуки получались 
тихіе, но ясные, отчетливые и пріятные, похожіе на звуки баульчика, 
игрушечнаго органчика; надобно было соблюдать полнѣйшую тишину, 
чтобы слышать эту своеобразную, дикую, но не лишенную пріятности 
музыку; выходило, что одинъ и тотъ же человѣкъ исполнялъ заразъ два 
тона: горломъ и язычкомъ. Башкиръ не только пріятно наигрывалъ эти 
своеобразные звуки, но и артистически исполнялъ ихъ: онъ обнаруживалъ 
настоящее искусство. 
Долго мы его слушали: онъ совсѣмъ расположилъ насъ въ свою 
пользу, и я сказалъ ему, что завтра съ утра буду записывать его пѣсни и 
мелодіи, теперь же не могу, усталъ. Башкиръ высказалъ согласіе остаться 
до утра, поблагодарилъ за ужинъ и за то, что слушали его, и пошелъ 
вмѣстѣ съ кучеромъ нашимъ спать въ экипажѣ. Мы тоже вскорѣ легли; 
это было уже около полуночи. Тогда свѣтила луна на ущербѣ, сіяли звѣзды 
сквозь темноватый свѣтъ луны, а на востокѣ уже загорались первые про- 
блески утренней зари. 
Вставши утромъ часовъ въ семь, я спросилъ кучера, гдѣ башкиръ, 
