92 
ОТЧЕТЪ О ПЯТЬДЕСЯТЪ ЧЕТВЕРТОМЪ ПРИСУЖДЕНІИ 
въ синодъ ые поступало, и что Екатерина II въ этомъ его не упрекала 
(стр. 209). Однако, это — странное доказательство. Жалобъ на Арсенія въ 
бытность его въ Ростовѣ не было потому, что, по тогдашнимъ порядкамъ, 
вообще подчиненнымъ жаловаться на архіерея было почти безполезно и 
всегда опасно, а Екатеринѣ не было нужды обращать вниманіе на жесто- 
кость Арсенія, потому что па этой почвѣ построить оффиціальное обвиненіе 
было трудно. Не желая отнестись объективнѣе къ Фактамъ, нашъ авторъ въ 
конечномъ итогѣ все епархіальное управленіе Арсенія характеризуетъ тѣмъ, 
что онъ былъ человѣкъ сильныхъ нравственныхъ началъ и настойчивъ въ 
искорененіи пороковъ (209). Но въ другомъ мѣстѣ онъ самъ же даетъ 
разумѣть, что суровость Мадѣевича далеко не всегда вытекала изъ «силь- 
ныхъ нравственныхъ началъ». Именно, на стр. 200 онъ вскользь замѣ- 
чаетъ, что наказанію подвергались нарушители церковныхъ правилъ, но 
«особенно строгъ» былъ Арсеній къ тѣмъ, кто «презрилъ» его личныя рас- 
поряженія по епархіи. Это указаніе, намъ кажется, проливаетъ совсѣмъ 
иной свѣтъ на нравственную подкладку Арсеніевой суровости, чѣмъ въ 
какомъ представляетъ ее авторъ, не нашедшій почему-то нужнымъ вду- 
маться въ сообщаемое имъ же характерное извѣстіе. Но еще болѣе странно 
читать на стр. 204, послѣ описанія суроваго епархіальнаго правленія 
Арсенія, что «во всѣхъ распоряженіяхъ» его видно «стремленіе возвысить 
санъ священника, удалить пороки изъ среды духовенства и вывести его 
изъ унижеиія п угнетенія» (ср. стр. 82 о сибир. пер. дѣят. Арс.). Какъ 
будто кошками и кнутомъ возвышается санъ пастыря п «нечеловѣколюби- 
вымп» мѣрами духовенство выводится изъ униженія и угнетенія. Ниоткуда 
не видио у автора, чтобы Арсеній даже и вообще особенно помышлялъ о 
достоинствѣ сана низшаго духовенства: онъ помышлялъ лишь о достоинствѣ 
званія архіерейскаго. Да если бы онъ и помышлялъ о томъ, то во всякомъ 
случаѣ его дѣятельность ие вела къ этой дѣли, и научное безпристрастіе 
требовало указать это. Не лишнее было бы автору остановить свое вни- 
маніе и на принципіальномъ оправданіи Арсеніемъ жестокости по отношенію 
къ раскольникамъ (стр. 237), каковой Фактъ обходится молчаніемъ. Между 
тѣмъ, если характеръ Арсенія возводить на высоту «нравственныхъ на- 
чалъ», какъ то дѣлаетъ авторъ (стр. 209), то нужно сначала доказать со- 
вмѣстимость указаннаго принципіальнаго оправданія жестокости съ хри- 
стіанско-пастырскимъ міровоззрѣніемъ. 
Суровость Арсеніева нрава соединялась съ непомѣрно развитымъ 
сановнымъ, а отчасти и личнымъ самолюбіемъ. Это качество тоже невысо- 
каго нравственнаго достоинства, и должно быть потому оно оставляется 
авторомъ въ тѣни. Между тѣмъ въ жизни и дѣятельности Арсенія оно 
сыграло выдающуюся роль, и у автора были всѣ данныя замѣтить это. 
( 8 ) 
